Кто вообще с тобой говорит
Открывая книгу, ты первым делом соглашаешься на странную вещь, даже не заметив этого.
Кто-то начинает тебе рассказывать. Ты не знаешь, кто он. Ты не проверял его слов. У тебя нет никакого другого источника сведений о событиях — вообще никакого, потому что событий не было. И ты ему веришь. Автоматически, как веришь прохожему, объясняющему дорогу.
В большинстве книг это правильно: рассказчик работает окном, и смотреть надо сквозь него. Но существует приём, ради которого стоит затевать весь разговор. Иногда автор нарочно делает окно кривым — и не говорит об этом ни слова.
Тогда задача читателя меняется. Надо понять не только что случилось, но и что за человек тебе это излагает и почему он излагает именно так.
Три разных способа соврать
Ненадёжность бывает разного происхождения, и смешивать их не стоит.
Он не понимает. Рассказчик добросовестен, но не дорос или не дотягивает: ребёнок, описывающий взрослую драму словами про игрушки; человек, не знающий контекста. Он говорит правду, а смысл происходящего проходит мимо него. Читатель видит поверх его головы.
Он себя обманывает. Самый частый и самый интересный случай. Рассказчик не лжёт сознательно — он искренне излагает версию, в которой выглядит приемлемо. Его молчания, оправдания и слишком подробные объяснения там, где никто не спрашивал, выдают его надёжнее любой прямой лжи.
Он лжёт нарочно. Реже всего и обычно с выигрышем в конце: выясняется, что всё рассказанное подгонялось под цель.
Как автор подаёт знак
Самое ценное здесь — практическое. По каким признакам видно, что рассказчику не стоит верить на слово?
- Он слишком настойчиво уверяет. «Я совершенно спокоен» три раза на странице — верный знак, что нет. В жизни спокойные люди не сообщают о своём спокойствии.
- Факты не сходятся с оценкой. Он описывает свой поступок как заботу, а из описания следует, что это был контроль. Оценка его, детали твои.
- Другие персонажи реагируют не так, как следовало бы. Он уверяет, что все были рады, — а в сцене люди молчат и смотрят в сторону. Автор редко спорит с рассказчиком прямо, зато охотно показывает чужие лица.
- Он умалчивает ровно там, где интереснее всего. Подробно описан завтрак и скороговоркой — разговор, после которого всё изменилось.
- У него есть выгода. Он рассказывает историю, в которой ему нужно выглядеть определённым образом: перед судом, перед собой, перед тобой.
Зачем автору так усложнять
Разумный вопрос: не проще ли рассказать прямо?
Проще. Но есть вещи, которые прямо не рассказываются.
Самообман. Человека, который врёт себе, невозможно изобразить изнутри честным повествованием — честное повествование его немедленно разоблачит, и самообмана не останется. Единственный способ показать это состояние — дать ему говорить самому.
Работа читателя. То, до чего ты дошёл сам, действует иначе, чем сообщённое. Если автор напишет «герой лжёт себе», ты это узнаешь. Если ты поймаешь героя сам, ты это почувствуешь — а заодно поймёшь, что несколько страниц ему верил.
Неуверенность как содержание. Иногда автору нужно, чтобы ты вышел из книги, не зная точно, что произошло. Не от нехватки мастерства, а потому, что вещь именно об этом.
Не путать рассказчика с автором
Здесь лежит ошибка, которая портит чтение чаще всех прочих.
Если в книге от первого лица герой говорит мерзости, это не значит, что мерзости думает писатель. Рассказчик — такой же персонаж, как остальные, просто ему дали микрофон. Автор стоит за ним и отвечает не за его слова, а за устройство всей вещи.
Проверить, где кто, помогает простой вопрос: что текст делает с этими словами? Если герой заявляет, что все люди подлецы, а дальше вся книга устроена так, чтобы мы увидели, к чему такой взгляд приводит его самого, — перед нами не проповедь, а разбор. Если же книга в целом подтверждает его слова и не даёт ни одной точки опоры против, вопрос к автору законен.
Эта разница исторически стоила писателям дорого. Набокова обвиняли в том, что он оправдывает своего рассказчика, хотя весь роман построен как затянувшаяся и всё более очевидная самозащита преступника, красивая ровно настолько, чтобы читатель поймал себя на том, что заслушался. Именно этот эффект — попасться на обаяние и заметить это — там и есть содержание.
Из той же путаницы растёт требование, чтобы в книге кто-нибудь прямо осудил плохое. Литература так почти никогда не работает: она показывает, а выводы оставляет читателю. Это неудобно и это ровно то, ради чего к ней ходят.
Где это встречается, кроме книг
Тут разговор перестаёт быть про литературу.
Любой рассказ о событиях — рассказ чьими-то словами. Новость написана человеком, у которого есть представление о том, что важно. Воспоминание родственника — версия, прожившая сорок лет пересказов. Объяснение, которое ты даёшь себе после ссоры, — тоже повествование, и у него есть автор, заинтересованный в определённом исходе.
Приёмы распознавания ровно те же, что в книге. Слишком настойчивые уверения. Оценки вместо фактов. Пропуски в самых интересных местах. Выгода рассказчика.
Заметь важное отличие. В романе за ненадёжным рассказчиком стоит автор, который оставил тебе улики нарочно и хочет, чтобы ты их нашёл. В жизни за рассказом часто не стоит никто — улики попадают в него случайно, а иногда их нет вовсе, и тогда честный ответ: я не знаю.
Отсюда же предостережение. Навык видеть ненадёжность легко переразвить до состояния, когда не веришь никому и ничему. Это не проницательность, а её подделка: подозревать всех так же бездумно, как верить всем. Разница между читателем и параноиком в том, что читатель опирается на улики в тексте и способен сказать, какие именно.
Кто рассказывает, когда рассказчика нет
Напоследок стоит заметить: убрать рассказчика не получается.
Есть повествование от третьего лица, где никакого «я» нет: просто сообщается, что герой пошёл, увидел, подумал. Кажется, что вот здесь-то говорит сама реальность.
Но и здесь кто-то решил, за кем идти. Кому залезть в голову, а кого оставить снаружи. С какого места начать и на каком слове оборвать главу. Назвать человека по имени или «тот мужчина». Даже полное бесстрастие — выбор, и он окрашивает всё: описанная ровным голосом жестокость звучит иначе, чем описанная с дрожью.
Литературоведы говорят в таких случаях о точке зрения и о том, что всезнающего повествователя не бывает — бывает повествователь, который делает вид, что знает всё, и умалчивает об этом.
Практический смысл тот же, что и раньше, только шире. Вопрос «кто это рассказывает и что он от меня прячет» задаётся не только там, где есть явный «я». Его можно задать любому тексту, включая тот, который сейчас перед тобой.
Главное в трёх строчках
- Ненадёжный рассказчик — не тот, кто врёт, а тот, чьё изложение автор снабдил уликами против него самого; без улик приёма не существует.
- Опознаётся он по повторяющимся уверениям, оценкам вместо фактов, несовпадению его слов с реакцией других и по пропускам в самых важных местах.
- Тот же разбор работает за пределами книг — с новостями, с чужими воспоминаниями и с собственными объяснениями после ссоры.